Критические минералы вывели Казахстан на передовую глобальной сырьевой гонки: за нашими редкоземами уже практически выстроилась очередь из США, ЕС и Китая. Но сможем ли мы повторить экономическое чудо Норвегии или останемся сырьевым придатком, которому после ухода инвесторов останутся лишь перекопанная земля и токсичные хвосты? Юрист и эксперт в сфере недропользования Тимур Одилов в интервью главному редактору Ulysmedia.kz Самал Ибраевой по полочкам разложил изнанку нашей промышленной политики. Эксперт рассуждает о том, почему в профильных министерствах некому проверять контракты, как статус «отечественного производителя» убивает конкуренцию, зачем нужна «социальная лицензия» и на каких основаниях зарубежные инвесторы должны получать доступ к казахским недрам.
Тема редкоземельных металлов в топе – народ активно обсуждает: есть в этом национальная выгода, заменят ли они когда-нибудь нефть или это просто какая-то мировая манипуляция?
- Редкоземельные металлы - это определённый список. Если с точки зрения геологии смотреть, они являются частью более расширенного списка, так называемых, критических минералов. И этот список, он не казахстанский. Это список составлен в США, в Евросоюзе, в Канаде, то есть в других индустриально развитых странах. И этот список сформирован по критерию того, что это перечень металлов, который необходим им для развития собственной современной промышленности. То есть – редкоземы, это как раз то, что критично их промышленности.
А почему вокруг критических материалов сейчас возник такой ажиотаж на глобальном уровне? С чем связан этот всплеск интереса?
- Вся эта тематика связана, во-первых, с энергопереходом. То есть это переход к нейтральной экономике с развитием искусственного интеллекта. Огромное количество металлов необходимо для тех же самых машин, для электроники.
Но ведь на этом рынке есть очевидный лидер. Какова сейчас роль Китая в этой глобальной гонке?
- Дело в том, что на фоне всей этой востребованности так вышло, что наш сосед - Китай десятилетиями вкладывал, развивал и завоевывал свое место на карте минеральных ресурсов. В результате они сформировали в определённом смысле такое некое узкое горлышко для всей планеты. И производят эти редкоземельные элементы в Китае. Когда мы говорим «производят» - то есть они могут часть сырья добывать, часть - экспортировать. Практически все производственные и перерабатывающие мощности находятся в Китае.
У них сконцентрировано почти все производство?
- На самом деле даже 70% концентрации производства редкоземельных металлов в Китае - это очень много для одной страны. Соответственно, вот это узкое горлышко, которое сформировалось в Китае, с другой стороны - потребность, которая возникает у стран, допустим, условного Запада. И таким образом и возникают все эти разговоры вокруг, по геополитике, по распределению более-менее справедливому этих редкоземельных металлов по всей планете. Отсюда и торговые войны, когда, допустим, Китай запрещает экспортировать те или иные редкоземельные металлы, допустим, в США. То есть это всё, на самом деле, стало таким актуальным благодаря именно таким факторам.
И всё-таки, возвращаясь к сравнению с углеводородами: могут ли эти металлы реально заменить нефть для нашей экономики?
- Когда мы говорим о том, что редкоземельные металлы могут каким-то образом прийти на смену нефтегазовому рынку, мне кажется, нужно прежде всего сравнить цифры. Общий объём нефтегазового рынка в мире составляет около 3 триллионов долларов. А общая стоимость редкоземельных металлов, ну, объём оборота, торговли - 10 миллиардов. То есть востребованность энергетики в нефтепродуктах, в нефти, она раз в 300 выше, чем в редкоземельных металлах.
То есть редкоземельные металлы - это нишевые металлы в электронике, высоких технологиях. Но, конечно, стать более значимыми, чем нефть, они не смогут. Чем нефть, чем уран или уголь. Потому что они не являются источником энергии. Поэтому мы не можем себе представить, наверное, сейчас, чтобы рынок редкоземельных металлов мог бы хоть каким-то образом сравниться с энергетическим рынком.
Но почему тогда их так настойчиво называют главным сырьем будущего?
- Их называют ресурсами XXI века по их стратегической и геополитической значимости. И когда мы видим ситуацию, что в Китае сформировалось узкое горлышко, то есть он практически решает, кто будет, к кому попадут эти металлы - в Японию, Корею или США - а на другой чаше весов огромная востребованность этих металлов. И в этот момент такие страны, как Казахстан, богатые минеральными ресурсами, вдруг начинают понимать: а может быть, мы можем дать этому миру, Западу и тому же Китаю альтернативное предложение?
И вот тут возникает очень большой философский вопрос: а что конкретно мы должны получить взамен?
- На мой взгляд, попытка пересмотреть значимость вообще недр и минеральных ресурсов была произведена, когда приняли поправки в Конституцию в 2022 году. Тогда впервые прописали, что недра принадлежат народу. И это была очень важная, фундаментальная поправка, но она породила огромное количество спекуляций по этому поводу и завышенных ожиданий. И народу на самом деле не объяснили, что это значит на практике.
А действительно, что это означает с практической и юридической точек зрения?
- Теперь как юрист объясню. Есть две формы собственности: частная и государственная. Третьей формы просто не бывает. Нет никакой «народной» собственности. То есть эта поправка не столько юридическая, сколько политическая и идеологическая. И этот момент, к сожалению, людям не объяснили. И когда в сырьевой стране возникает положение о том, что недра принадлежат народу, как вы думаете, какие ожидания у населения возникнут относительно этого конституционного положения? А если подойти совсем узко, то может возникнуть интерпретация: раз недра принадлежат народу - значит добывать недра должны только казахстанские компании. Или, на худой конец, иностранцы, но есть масса условий.
К примеру, работать исключительно во благо народа Казахстана?
- Да. Понятно, что здесь могут возникнуть самые различные интерпретации. Каждый лоббист может трактовать это по-своему.
А разве в итоге так не должно быть? Лично я понимаю это так: всё должно работать во благо граждан.
- Во благо, да. Но давайте разберёмся: а что такое «благо народа» в данном конкретном случае? В чём оно заключается - в технологиях, в инвестициях? Смотрите, для меня как для юриста и эксперта, который занимается природными ресурсами, недропользованием и законотворчеством, бенчмарком во многих случаях является Норвегия. Не Эмираты, не Саудовская Аравия и не Катар, а именно Норвегия.
А в чём ключевое отличие норвежского опыта от арабского?
- Что сделала Норвегия? Вы прекрасно, наверное, знаете и слышали о норвежском пенсионном фонде, куда стекалась выгода от их природной ренты - от продажи нефти, от налогов. Но это на самом деле только один факт.
Второй фактор, который вспоминают гораздо реже, заключается в том, что Норвегия выстроила вокруг своих нефтяных проектов мощную экспортоориентированную индустрию, которая вышла далеко за рубеж. То есть они не замкнулись внутри себя.
Если совсем упростить, то существует три стадии или три направления распоряжения недрами. И здесь мы прежде всего должны задать себе самый фундаментальный вопрос: для чего Казахстану вообще недра? Ведь их могло бы и не быть. Но они у нас есть. И мы должны ответить: для чего?
И какой ответ правильный? Ведь понятие «во благо» - слишком общее.
- Это можно интерпретировать по-разному. Первый вариант: можно прямо сейчас всё выкопать, продать - то есть добыть, реализовать сырьё и просто проесть эти деньги. Тоже ведь благо? Благо.
Можно пойти на второй этап, на котором мы сейчас как раз и находимся. Это так называемое импортозамещение и попытка индустриализации. Это когда мы говорим, что должны вокруг месторождений и этой добывающей отрасли сформировать определённый промышленный кластер, который будет поставлять товары, работы и услуги недропользователям. Эти товары, работы и услуги будут распределяться по всей экономике, и у нас начнёт формироваться некая своя промышленность, будет происходить индустриализация. Но мы должны понимать, что и это на самом деле не конечная цель.
А какая тогда конечная цель?
- Конечная цель, если мы говорим о действительно стратегической задаче: недра и минеральные ресурсы рано или поздно закончатся. Это ведь все понимают. Некоторые наши месторождения уже прошли свой пик - известные крупные объекты, которые были открыты ещё в Советском Союзе. Ну вот недавно, к примеру, вольфрамовое месторождение запустили, это ведь тоже открытие Советского Союза.
Мы должны понимать главную задачу, которую преследовали, когда реформировали отрасль недропользования в 2017 году и принимали новый Кодекс о недрах. Его основная цель заключалась в том, чтобы перезапустить геологоразведку, сделать её по-настоящему массовой. И в определённом смысле это у нас получилось.
Получилось в равной степени во всех секторах?
- Я считаю, что мы были более успешны в сфере твёрдых полезных ископаемых. Там действительно возникла массовая геологоразведка, мы привлекли в отрасль огромное количество как местных, так и иностранных компаний. Менее успешно реформа пошла в нефтегазовой сфере - она сама по себе гораздо более консервативна, и там действует немножко другой механизм регулирования. А третья, высшая стадия — это заместить экспорт сырья или даже какой-то первичной продукции, возникшей на этом сырье. Ну, допустим, продавать не просто сырую нефть, а бензин и керосин; не просто руду или концентрат, а готовые металлы. Это, понятное дело, добавленная стоимость, но это всё ещё не очень высокая добавленная стоимость.
А какова доля сырьевого сектора в нашей валютной выручке на сегодняшний день?
- Если мы сегодня сравним цифры, то порядка 80% экспорта в Казахстане - приходится именно на сырьевые товары или товары первой, базовой переработки. То есть во многом весь кэш, вся валюта, которая приходит в страну, возникает именно благодаря недрам. И тогда мы должны честно ответить на вопрос сами себе: недра на самом деле - это Богом данная нам отсрочка. Это то время, которое мы выигрываем у остального мира, чтобы успеть коренным образом перестроить свою экономику. Мы должны прийти к тому, чтобы торговать с этим миром знаниями, товарами, работами и услугами, которые придут на смену сырью, когда оно иссякнет. И вот тут вопрос: а получается ли это у нас?
И как вы оцениваете наши успехи? Получается?
- Я считаю, что не совсем. Мы прочно застряли на втором этапе.
А что конкретно нам мешает сейчас сделать всё правильно? Кто или что блокирует этот переход?
- Мешает отсутствие правильно выстроенной стратегии, чёткого следования ей и преемственности - вне зависимости от смены министров или премьер-министров. Понимаете, это очень сложная государственная задача, её реализация занимает долгие годы. Давайте посмотрим, какая у нас сейчас промышленная политика? Импортозамещение. То есть мы декларируем, что теперь не будем закупать оборудование или услуги за рубежом, а будем делать всё сами. Само по себе это правильно, но это лишь промежуточный этап, а не самоцель! Мы должны сначала научиться делать это здесь, внутри Казахстана, а затем начать продавать этот продукт за рубеж. Но как только мы превращаем это в конечную цель, мы неизбежно начинаем заниматься имитацией импортозамещения.
Поясните, как это проявляется на практике в недропользовании.
- Как сейчас устроена вся промышленная политика в секторе? Есть крупный недропользователь, который закупает товары, работы и услуги для проведения добычи или разведки. А государство ему директивно говорит: «Ты обязан закупать как можно больше у казахстанских производителей - у отечественных товаропроизводителей».
По сути, с точки зрения экономики, это означает, что мы ту природную ренту, прибыль, которая извлекается из недр, начинаем принудительно распределять среди нашего локального бизнеса, выстроенного вокруг добычи. С одной стороны, это кажется правильным решением. Но как вы считаете, мотивирует ли это производителя становиться эффективным, конкурентоспособным и пытаться выходить на сложные иностранные рынки?
А что им мешает развиваться дальше, имея такой стабильный гарантированный доход?
- Мешает как раз тот факт, что у него уже есть готовый, гарантированный заказчик в лице недропользователя, которого государство по закону принуждает: «Покупай у наших». В такой тепличной ситуации наши производители просто замыкаются на внутреннем рынке. У них полностью исчезает мотивация конкурировать, инвестировать в науку, в новые технологии или импортировать эти технологии извне, чтобы становиться эффективнее. Зачем, если можно условно купить готовое за рубежом, прикрутить к нему здесь колёса, покрасить трубу и заявить, что продукт казахстанский? И на этом основании получить официальный статус отечественного товаропроизводителя.
Конечная цель импортозамещения - это школа индустриализации, это лишь промежуточный шаг. Конечно, мы этот этап ещё толком не прошли. Я в этой отрасли практикую давно и помню, что все эти разговоры об импортозамещении, местном содержании и внутристрановой ценности начались ещё в середине двухтысячных годов. Сегодня на дворе уже 2026 год. То есть мы в этой парадигме варимся уже больше 20 лет! И мне кажется, что давно пора серьёзно задуматься: а верно ли вообще выстроена вся наша модель?
Вы же участвуете в обсуждении и разработке законопроектов, почему вы не предлагали изменить подходы?
- А потому что, когда в обществе и во власти возникают определённые взгляды на импортозамещение - нам нужно во главу угла ставить закупки недропользователей. Конечно, они должны наше покупать, это понятно. Но это, ещё раз говорю, лишь промежуточный этап. А мы его до сих пор так и не прошли.
Бизнес, который выстраивается вокруг этой системы, начинает эту парадигму яростно защищать. Если бизнес привыкает к тому, что у него уже есть готовый заказчик, который обязан у него купить по закону, он начинает лоббировать сохранение этой модели. И в эту ловушку, к слову, попадали очень многие страны - и Аргентина, и Бразилия.
А как этот процесс был устроен за рубежом?
- Китай всю свою экономику изначально выстраивал вокруг экспорта. Если вы посмотрите на Южную Корею, импортозамещение у них длилось исторически всего около 15 лет. А затем они стимулы для того отечественного бизнеса, который работал только на внутренний рынок, просто прекратили. Государство через законы сказало: «Мы будем теперь поддерживать только тех, кто выходит на международный рынок». А зачем нам поддерживать тех, кто не может конкурировать на международных рынках и выходить на экспорт? И вот здесь, на самом деле, совершенно другая философия. Она полностью перестраивается: вы делаете акцент не на поддержке импортозамещения, а на экспорте.
То есть это долгосрочная стратегия изменения структуры нашей торговли?
- Смотрите, если мы говорим сегодня, что в корзине всего нашего экспорта сырьевые и околосырьевые товары занимают 80%, то логически должны через какое-то время, пусть через 10 или 40 лет, прийти к тому, что завтра будем экспортировать уже не нефть, а товары, которые востребованы за рубежом. Неважно, ближнее зарубежье или дальнее.
То есть мы должны выбить себе место под солнцем через знания, через науку, через инженерные решения. А это означает, что политика импортозамещения - это промежуточный этап, сфокусированный исключительно на внутреннем рынке. А вот дальше, после развития научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, после инвестиций, смесь этих практических навыков с наукой должна привести нас к ситуации, когда мы уже будем массово выходить на международные рынки. На самом деле это реальная история развития разных стран, в том числе сырьевых. Есть африканские страны, которые просто добывали, продавали сырьё, покупали на эти деньги иностранные товары и всё проедали.
Вот, условно говоря, мы не должны проесть недра или обменять их на какие-то наши локальные товары. Недра – это шанс, который позволяет нам выиграть время, чтобы мы успели перестроить свою экономику. И вся промышленная политика, и всё недропользование должны вращаться вокруг этой стратегической задачи.
Посмотрите, какой большой интерес к Казахстану проявляют страны Евросоюза, США, Китай, Южная Корея – триггер критические металлы.
- Эти инвесторы заходят прежде всего на стадию геологоразведки. Потому что готовых, полностью разведанных месторождений, которые можно прямо сейчас взять и освоить, у нас нет. Они уже все находятся на стадии освоения.
Тот же самый вольфрамовый проект, о котором вы упомянули, был на самом деле открыт уже давно, ещё в советские времена. Просто долгое время он находился на балансе национальной компании «Тау-Кен Самрук», у которой не было достаточного объёма денег и технологий для того, чтобы добывать этот вольфрам и не просто продавать его в виде руды или концентрата, а построить дорогостоящий завод. То есть создать высокую добавленную стоимость, чтобы экспортировать уже конечный продукт - например, паравольфрамат аммония или что-то в этом роде. Один из конечных продуктов по вольфраму, который непосредственно используется высокими технологиями и производственными компаниями. Квот сейчас огромное количество у иностранных инвесторов, именно в горнорудном секторе сейчас заходят как раз-таки в геологоразведку. То есть они ищут то, что у нас ещё потенциально можно найти.
Но ведь геологоразведка - это самый рискованный этап во всем цикле.
- Да, это, по сути, чистый венчурный бизнес. Вы можете вложить огромные деньги и ничего не найти. И для государства это даже хорошо, потому что инвестиции в геологоразведку - это, грубо говоря, «деньги с неба» для нашей экономики. Инвестор тратит их здесь, внутри Казахстана, рискуя собственным капиталом.
Поэтому это прекрасно, что к нам заходят американцы, европейцы, китайцы. Из них только некоторым повезёт что-то реально открыть. Но когда они вкладывают в поиск месторождений, они нанимают наших геологов, наши геологоразведочные и сервисные компании. На этом наш сервис получает колоссальный опыт. А потом наши специалисты начинают выходить за рубеж и обслуживать международные компании в африканских странах или в Саудовской Аравии. Вы знаете, сколько у нас геологов уже уехало из Казахстана после принятия Кодекса о недрах?
Почему они уезжают?
- Потому что они получили здесь уникальный практический опыт, стали высококлассными специалистами, и теперь за гораздо более высокое вознаграждение работают геологами в других странах мира. И это на самом деле прекрасно! Реформа, которая стимулировала геологоразведку, создала огромную востребованность геологической профессии, которой у нас в стране не было последние 25 лет.
Но если наши специалисты уезжают, не возникнет ли у нас теперь острая нехватка кадров внутри страны?
- Нехватка есть, это правда. Но это нехватка последних нескольких лет. А вспомните, что было 10 лет назад? Тогда вообще никто на эту профессию не обращал внимания. То есть реформа недр в первую очередь создала мощную востребованность. Соответственно, у нас автоматически повышаются компетенции, когда на рынок заходят крупные иностранные компании. Они приходят со своими жесткими требованиями, со своими передовыми технологиями, и мы, сотрудничая с ними, начинаем расти профессионально.
Сколько времени обычно проходит от первых геологических изысканий до производства?
- Пока инвесторы найдут новое месторождение, пройдёт в среднем 10–15 лет, и только потом начнётся добыча. Поэтому, хотя Кодекс о недрах был принят ещё в 2017 году и сама реформа состоялась, её активная фаза реализации в действительности началась только в 2022–2023 годах. Массовая геологоразведка пошла именно тогда, потому что государству потребовалось ещё 2–3 года после принятия закона, чтобы открыть весь Казахстан для массовых поисковых работ.
Открывать под геологоразведку практически всю страну — это действительно оправданно? Где та грань, за которой должны оставаться неприкосновенными особо охраняемые природные территории?
- Раз наш Кодекс о недрах, принятый уже 9 лет назад, ввёл и стимулировал массовую геологоразведку ради новых открытий, нам было жизненно необходимо противопоставить этой силе противовес, сбалансировать систему. Поэтому в 2025 году мы приняли новый Экологический кодекс.
Если бы мы его не приняли, всю страну, условно говоря, просто загрязнили бы и перекопали. Новый Экокодекс стал более консервативным, он жёстко балансирует систему. И это очень важно. Экологический вопрос здесь ключевой: если мы сейчас не будем обращать на него внимания, мы потом все деньги, полученные от недр, потратим на то, чтобы просто ликвидировать эти загрязнения.
Согласно новому Экологическому кодексу, предприятия ведь обязаны внедрять наилучшие технологии и ставить современные очистные системы?
- Это уже другая стадия. Реализовывать новые технологии - это задача для того этапа, когда строятся заводы, фабрики, появляется труба и всё остальное. Когда мы говорим чисто о геологоразведке - это, по сути, просто бурение скважин в земле. Это ещё даже не добыча.
И сама по себе разведка не так вредна для экологии. С точки зрения горнорудного сектора это означает: выкопать несколько шурфов, пробурить землю, причём без использования опасных химикатов. Большого вреда природе это не наносит. А вот когда происходит открытие, начинаются масштабная добыча и переработка - вот тогда идёт реальная нагрузка на экологию. И здесь экологическое законодательство должно стать естественным, нормальным барьером, чтобы заставить инвестора добывать и перерабатывать наиболее безопасным способом.
Насколько охотно бизнес соглашается преодолевать экологические барьеры?
- Сегодня на рынке существует большое недовольство со стороны добывающих компаний. Они жалуются, что переход от стадии разведки к стадии добычи, вся эта экологическая экспертиза, оценка воздействия на окружающую среду - это занимает слишком много времени. Говорят, что процедуры затянуты, требуют всё дебюрократизировать. Я так не считаю. Если мы посмотрим на мировые бенчмарки с точки зрения экологической безопасности горнорудного сектора - ту же Канаду, Австралию или США, - там экологические согласования при переходе к добыче могут занимать до 3 лет! У нас же полгода-год - и бизнес уже считает, что это очень много.
Но в рамках этой процедуры мы прямо говорим инвесторам: «Идите, поговорите с местным населением, обоснуйте проект, задобрите людей и получите так называемую социальную лицензию на ведение деятельности».
Социальная лицензия - это одобрение самих жителей?
- На самом деле на Западе это называется Social License to Operate - когда местное сообщество даёт очень чёткое согласие на то, что на их территории будет вестись добыча. И если население против, если люди считают, что проект разрушит их среду обитания, то никакие государственные разрешения инвестору не помогут — проект просто не запустится. У нас этот институт только-только начинает формироваться, и, конечно, бизнесу это не нравится. Они привыкли: получил контракт в министерстве - и сразу заезжай с техникой. А сейчас приходится договариваться, объяснять, брать на себя социальные обязательства. И это абсолютно правильный, цивилизованный путь.
Есть еще один вопрос – почему люди не чувствуют прибыль, которую дают месторождения?
- Вот простой пример. Возьмем Тенгиз. Компания «Тенгизшевройл» - крупнейший налогоплательщик. Но население Атырау, которое живет рядом с месторождением, этой пользы не ощущает, возникает закономерный вопрос. Казахстан владеет 20-процентной долей в проекте через «КазМунайГаз». Поэтому вопрос социальной политики в сфере недропользования очень тесно связан с прозрачностью распределения природной ренты.
Кстати, о прозрачности. Помните, недропользователей обязывали направлять 1% на социальное развитие регионов?
- Отличный пример. Это вообще моя любимая тема. К примеру, сравните Астану, которая получает налоговые поступления от недропользования и Риддер в Восточно-Казахстанской области, где сосредоточены рудники «Казцинка».
«Казцинк» перечисляет тот самый 1% на социально-экономическое развитие региона и его инфраструктуры. Но эти деньги поступают не в Риддер, а в областной бюджет. То же самое происходит и с экологическими штрафами - ими тоже распоряжается областной акимат. Хотя жители поселков, у которых за забором находятся фабрики, заводы и рудники, как раз и несут основную экологическую нагрузку.
Как изменить этот механизм и сделать так, чтобы эти деньги не распределяли на область?
- Это нужно сделать. Когда люди будут видеть хороший асфальт, водопровод, новые социальные объекты и другую инфраструктуру, они скажут: да, рядом с нашим поселком работает предприятие, но благодаря ему жизнь здесь действительно становится лучше. Тогда и их отношение к недропользователям изменится. Конечно, при условии, что предприятие соблюдает экологические требования и не наносит ущерба окружающей среде.
Представьте себе: если бы тот самый 1%, который перечисляют «Казцинк» и другие компании, работающие в Риддере, оставался в самом городе, была бы там авария на ТЭЦ? Мне кажется, там уже давно была бы почти швейцарская инфраструктура, а сам Риддер стал бы одним из самых благоустроенных городов страны. Во многих странах именно так и устроена система: небольшие населенные пункты, рядом с которыми ведется добыча полезных ископаемых, получают прямую выгоду от работы недропользователей.
Это сложно реализовать?
- Нет. Для этого нужно принять политическое решение и внести изменения в Бюджетный кодекс. Возможно, этим займется новый состав парламента. На мой взгляд, было бы правильно закрепить норму, согласно которой значительная часть этих платежей должна оставаться в ближайшем населенном пункте.
Конечно, нам с вами легко об этом говорить. А в масштабах государства сразу возникает вопрос: денег и так не хватает.
- Возможно. Но если этот 1% продолжать размазывать по всей области, его в итоге не почувствует никто. А если сосредоточить эти средства в конкретном поселке или городе, люди наконец увидят реальную отдачу от тех недр, которые находятся рядом с ними.
Но не отпугнёт ли это инвесторов? Ведь они могут уйти туда, где правила проще и мягче.
- Знаете, серьёзных, крупных инвесторов с мировым именем - тех, у кого есть реальные технологии и деньги, - это не отпугивает. Они привыкли работать по самым жестким стандартам в той же Канаде или Австралии. Напротив, понятные, хоть и строгие правила игры их привлекают. Прозрачное экологическое законодательство защищает и самого инвестора от того, что завтра к нему придут экологические активисты или местные жители и заблокируют работу предприятия.
Отпугивает это только тех, кто хочет быстро «снять сливки», перекопать землю варварским способом, забрать концентрат и уехать, оставив нам хвостохранилища и загрязнённую воду. Нужны ли нам такие инвесторы? Я считаю, что нет. Нам нужны те, кто готов вкладываться в долгосрочную перспективу, строить здесь высокотехнологичные производства и соблюдать наши законы.
Не получается ли, что в погоне за инвестициями мы упрощаем процедуры настолько, что экологическая экспертиза становится формальностью?
- Вот в этом-то и проблема. Та часть госуправления, которая работает с недропользователями, сегодня очень сильно страдает от острой нехватки кадров. Это касается и экологии, и профильных ведомств - того же министерства промышленности.
Кстати, а геология сейчас находится в ведении Министерства промышленности?
- Да, эти сферы невозможно разделить - это стадии одного большого, единого процесса. Но давайте я просто приведу вам наглядный пример, чтобы масштаб проблемы стал понятен. До реформы в одном только департаменте недропользования, насколько я помню, работало порядка 30 человек. И они администрировали около 500 контрактов. А после реформы: контрактов и лицензий стало 3 500, а в департаменте осталось всего 25 человек! В экологии ситуация абсолютно аналогичная. Когда мы запустили экологическую реформу, огромное количество сильных экспертов просто покинули министерство. Ведомство сейчас страдает от банального физического дефицита специалистов.
Если недра по Конституции принадлежат народу, почему информация о том, кто и на каких условиях их разрабатывает, остается закрытой?
- На самом деле, это не «сейчас» всё засекретили. Существуют старые контракты и лицензии, которые заключались 30 лет назад. Что касается новых проектов - тут, к сожалению, тоже возникают определённые препятствия, и они, скорее всего, политические. Хотя любые решения государственных органов - будь то правительственный инвестштаб или парламентские решения - должны быть абсолютно прозрачными. Они обязаны публиковать информацию. Я не знаю, по каким именно причинам этого не делается сегодня.
Вы участвовали в подготовке реформы, почему не учли это?
- Когда мы закладывали основы этой реформы, мы опирались на международные стандарты и принципы – закладывали в закон совершенно конкретные и жёсткие требования: полную открытость условий и бенефициаров, публичность отчётности, в том числе и местных властей. Акимы областного и районного уровней, которые получают от недропользователей так называемые социально-экономические отчисления на развитие регионов, обязаны публично отчитываться перед местными жителями. Куда конкретно были потрачены эти миллионы?
Вот это и есть те самые реальные механизмы и институты, которые призваны воплотить в жизнь конституционную норму о том, что недра принадлежат народу.
Какой у Казахстана запас редкоземельных и критически важных металлов?
- Запасы редкоземельных металлов у нас засекречены. Я считаю, что это неправильно. Иногда говорят, что это наследие Советского Союза: мол, редкоземельные металлы - стратегическое сырье, которое использовалось в военной промышленности, поэтому информацию о них нужно держать в секрете. Но это советский подход к мышлению. Наоборот, эту информацию нужно использовать как рекламу, чтобы привлекать инвесторов. Наш президент ездит в другие страны и говорит, что у нас есть минеральные ресурсы, мол, приходите инвестировать. Именно это и есть государственная политика по привлечению инвесторов. Но тогда нужно избежать противоречия - если мы приглашаем инвесторов, мы должны показывать им, какими ресурсами располагает Казахстан.
Но есть же грань между прозрачностью и вопросами национальной безопасности?
- Национальная безопасность, безусловно, превыше всего. Но это не означает, что нужно скрывать абсолютно все. Информация о действующих проектах, где уже ведется добыча, должна быть прозрачной. Общество должно видеть, на каких месторождениях работают компании, кто получил лицензии, кто является конечными бенефициарами.
Могут ли наши природные ресурсы стать не только преимуществом, но и фактором риска?
- Да, могут. Но многое зависит от того, насколько грамотно выстроена внешняя политика. И, на мой взгляд, Казахстану сейчас повезло, что главой государства является человек, который очень хорошо разбирается во внешней политике. В нынешней турбулентной международной ситуации это большое преимущество.
Если же страна начинает использовать свои минеральные ресурсы как инструмент давления на другие государства, это не самая удачная политика.
Чего вы больше всего опасаетесь и на что надеетесь?
- Главное опасение - застрять в иллюзии того, что мы «богатая сырьевая страна» и этого достаточно для процветания. Мы уже обсудили, что критические минералы - это не вторая нефть по объёмам денег. Это просто шанс. Окно возможностей, которое закроется через 15–20 лет, когда технологии снова шагнут вперёд и, возможно, найдут замену тем металлам, за которыми сегодня все гоняются.
А надежда на то, что мы наконец-то начнём относиться к своим недрам не как к источнику лёгких денег, а как к инвестиционному ресурсу для развития человеческого капитала. Если мы сможем использовать эти годы, чтобы обучить своих инженеров, геологов, экологов, создать свои научные школы и сервисные компании, которые завтра будут востребованы по всему миру, тогда можно будет сказать, что мы победили. Тогда реформа недр действительно сработает на благо народа Казахстана, и не на бумаге, а на деле.
Полную версию интервью смотрите на YouTube-канале Ulysmedia.
